Левая рука в слепом, отчаянном броске нашла скобу лестницы. Пальцы сомкнулись на ржавой стали, и мышцы «Трактора» взвыли, принимая на себя рывок полутораста килограммов, летящих вниз с ускорением свободного падения.

Плечевой сустав хрустнул так, что я на мгновение решил: вывих. Но боль была рабочей, тупой, натяжной, не той острой вспышкой, которая означает порванные связки. Сустав выдержал. Пальцы выдержали. Скоба, вмурованная в бетон чёрт знает сколько лет назад, тоже выдержала, хотя заскрежетала в гнезде так, что сердце пропустило удар.

Я повис на одной руке в вертикальном колодце. Ноги болтались в пустоте. Правая рука сжимала ШАК, тяжёлый, бесполезный теперь кусок металла с одним-единственным патроном в магазине.

Одним.

Задрал ствол вверх. Над головой, в квадрате серого света, я видел нависающую плиту перекрытия и два натянутых ржавых прута арматуры, на которых она висела. С такого ракурса, снизу вверх, прутья казались тонкими, хрупкими, как спички. Но пять тонн бетона держались именно на них, и чтобы освободить эти пять тонн, мне нужно было перебить оба прута одним выстрелом.

Одним патроном. Одной рукой. Вися в колодце на другой.

В квадрате света над головой мелькнула тень. Морда ютараптора заглянула в проём, и жёлтые глаза, пустые, управляемые, нашли меня внизу. Пасть раскрылась. Тварь напрягла задние лапы, готовясь прыгнуть в колодец следом за мной.

Я поймал перекрестие. Два прута, натянутые под весом плиты, пересекались в одной точке, в том месте, где оба входили в бетонный край обвалившегося перекрытия. Точка напряжения. Узел, который держал всю конструкцию. Одна пуля, один разрыв, и гравитация сделает остальное.

Палец нашёл спуск.

Последний патрон.

ШАК ударил в ладонь отдачей, от которой запястье прострелило болью до локтя, и звук выстрела в замкнутом бетонном колодце оказался настолько оглушительным, что мир на секунду стал ватным, немым, состоящим только из вибрации и давления.

Бронебойная пуля ударила в ржавый металл, и оба прута лопнули с резким, звонким хрустом, похожим на треск ломающейся кости, только громче.

Плита сорвалась.

Пять тонн бетона, которые десятилетиями висели под потолком градирни на двух ржавых прутках и силе привычки, рухнули вниз с грохотом, от которого стены колодца вздрогнули и посыпалась бетонная крошка. Я судорожно соскользнул по скобам на метр ниже, обдирая ладони о ржавчину, и плита пролетела над моей головой так близко, что ветром от неё сорвало пыль с визора.

Бетонная глыба впечаталась в горловину колодца с ударом, от которого весь мой скелет, и настоящий, и «Трактора», содрогнулся, как содрогается мост, по которому проехал танк.

Края проёма раскрошились, пыль и щебень полетели вниз, барабаня по бронепластинам «Трактора» и по каске с остервенением каменного дождя. Плита встала в горловину, как пробка в бутылку, косо, с перекосом в полградуса, но намертво, заклинившись между стенками колодца всей своей пятитонной массой.

Темнота. Абсолютная, плотная, осязаемая, как чёрная вода, в которой тонешь с открытыми глазами. Серый квадрат неба над головой исчез, закрытый бетоном, и вместе с ним исчезли звуки, утренний свет, визг ютарапторов. Вместо всего этого на голову сыпалась цементная крошка, мелкая, колкая, забивающая щели визора, и сверху, сквозь пять тонн бетона, доносился глухой, приглушённый стук.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Сотни когтей по бетонной плите. Рой скрёб пробку, которой я заткнул бутылку, и звук этот был похож на очень настойчивый стук в дверь, за которой ждёт кто-то, кого ты совсем не хочешь впускать.

Повисел секунду. Прислушался. Плита не шевелилась. Пять тонн на трении, заклиненные в бетонной горловине. Даже если весь рой навалится сверху, они скорее провалят перекрытие градирни, чем сдвинут эту затычку. Может быть. Проверять не хотелось.

Я начал спускаться.

Скобы шли через каждые сорок сантиметров, ржавые, некоторые шатались в гнёздах, одна вывалилась из стены прямо у меня под ладонью, и я повис на правой руке, левой нашаривая следующую опору, пока ШАК болтался на ремне за спиной, стукая прикладом о бетон. Правое колено отказывалось сгибаться, и я волочил ногу, опираясь только на руки и левую ступню, спускаясь рывками, как калека по пожарной лестнице.

Десять метров. Может, двенадцать. Счёт вёлся на скобы. Я насчитал двадцать шесть, когда левый ботинок вместо очередной ступеньки нашёл воздух, потом плеснул в жидкость, и я спрыгнул.

Громкий всплеск. Ботинки «Трактора» ушли в воду, пробили слой ила и упёрлись в бетонное дно. Густая маслянистая жижа обхватила голени, тёплая, с пузырьками газа, которые лопались на поверхности с тихим бульканьем, выпуская запах метана и сероводорода, такой густой, что глаза заслезились, а горло рефлекторно сжалось.

Старое железо. Гнилая органика. И что-то ещё, химическое, едкое, похожее на промышленный растворитель, который десятилетиями сочился в дренажную систему из технических коммуникаций мёртвой базы.

Дыхательного фильтра у «Трактора» хватало, чтобы не задохнуться. Но фильтр не спасал от запаха. Запах проникал сквозь всё.

Щёлк. Тактический фонарь на цевье ШАКа ожил, и жёлтый луч прорезал темноту бетонной кишки, высветив круглые стены коллектора, заросшие бурым налётом, ребристый потолок с капельками конденсата, которые блестели, как мелкие стеклянные бусины, и семь фигур, стоящих в мутной воде.

Фид стоял впереди, автомат у плеча, и луч его нашлемного фонаря уходил в темноту тоннеля длинным белым конусом, который растворялся метрах в пятнадцати, не найдя ни стены, ни поворота. Вода доходила ему до середины бедра.

Дюк привалился к стене коллектора, тяжело дыша, и широкие плечи штурмового аватара загораживали полтрубы, оставляя для прохода узкую щель, в которую едва протиснулся бы Шнурок. Вода ему была по колено.

Док стоял, прижимая к груди рюкзак с ампулами обеими руками и задрав его повыше, чтобы не замочить, и на его лице было выражение человека, который спасает ребёнка от наводнения.

Алиса поддерживала Кота за локоть здоровой руки. Контрабандисту мутная вода доходила до бедра, и его трясло так, что зубы стучали, выбивая рваную дробь, слышную в тишине тоннеля.

Джин стоял чуть в стороне, спиной к стене. Нож в правой руке, лезвие вниз, вдоль предплечья. Глаза закрыты. Сингапурец слушал тоннель, и по тому, как чуть двигалась его голова, поворачиваясь на каждый звук капающей воды, я понимал, что он не отдыхает, а работает.

Кира стояла рядом с Фидом, пистолет в руке, ствол направлен в темноту, и её лицо было спокойным, сосредоточенным. Подземная бетонная труба с грязной водой и темнотой устраивала её больше, чем три тысячи ютарапторов на открытом склоне. Я её понимал.

Шнурок обнаружился на широком плече Дюка. Троодон забрался туда, очевидно, чтобы не плавать